Какая фигура

— Как вы считаете, актеры — люди экспансивные с детства или можно быть замкнутым ребенком, а потом оказаться на сцене и раскрыться?
— На мой взгляд, яркие люди не имеют потребности выходить на сцену: они и так актеры. Другое дело, когда человек копит эмоции внутри себя. Такому актеру, когда он оказывается перед публикой, и играть ничего не надо — у него все происходит само собой. Например, Жан Габен. Он будет перемешивать сахар в чае, а вы два часа будете на это смотреть. Это совершенно другое состояние. Конечно, существуют еще и типы. Джим Кэрри, например, взрывной тип, а Кевин Спейси — актер совсем иной формации.

— А какой тип вам нравится больше?
— Это разнообразие, которое необходимо. У нас тоже, например, есть Чурсин и Балуев. Я недавно смотрел, как огромный Балуев, который в жизни скупо разговаривает и не очень-то ярко проявляется, играл художника — тихого, внимательного, любящего. Мне очень нравится существование этого типа на сцене. Когда-то мы с Сашей вместе работали, он был уже зрелый актер и талантливо играл с Алисой Фрейндлих. Я помню, как заботливо он относился к персонажу Алисы Бруновны: курил и отгонял от нее дым. Но это было именно взаимодействие с персонажем, потому что сама Алиса Бруновна еще как привержена этой привычке. Однажды на промежуточной пересадке она неслась от самолета в аэропорт в поисках места, где можно закурить сигарету.

— Какая самая главная творческая амбиция у вас? В каком амплуа вы хотели бы выступить?
— Моя амбиция, когда я только начинал работать с Виктюком, была в том, чтобы стать хорошим актером. До этого молодому актеру Дмитрию Бозину такого шанса не давали. По логике развития карьеры я должен был оставаться в Академическом театре, играть молодых героев и принцев в сказках. Те, кто выступал в роли принцев к моменту моего окончания института, даже обиделись, что я не заменил их на этом осточертевшем поприще. А я хотел стать таким, как Казаков или Юрский. И вот тогда я понял, что благодаря своей семье мне не придется заботиться о деньгах в Москве и у меня всегда будет крыша над головой, а благодаря Виктюку у меня появится сценическое пространство и время с очень мощной палитрой — от Саломеи до Воланда. Я понимал, что карьера театрального актера не приносит значительной популярности, но, со своей точки зрения, получал гораздо больше. Я мог добраться до вещей, до которых и не чаял добраться. Поэтому когда меня спрашивают насчет амбиций — не хотел бы я работать в театре Дмитрия Бозина, а не в театре Романа Виктюка? — я даже не понимаю вопроса. С тем же успехом можно спросить Джигарханяна о театре имени Маяковского: нет ли у него претензий к Маяковскому, что все ходят в его театр.

— Как вы попали в театр к Виктюку?
— Во время учебы я участвовал у него в нескольких спектаклях. А позже, закончив ГИТИС и почувствовав, что мне этого обучения не хватает, приехал домой в Новый Уренгой сообщить родителям, что собираюсь уехать на остров, где буду работать по собственной системе и сам себя создам как актера. Мама расплакалась, и тогда я нашел не менее интересный выход. Я поступил во ВГИК — сразу на третий курс. И вот решил поделиться этой радостью с Романом Виктюком. Он тогда уже полгода репетировал «Философию в будуаре» маркиза де Сада. А за какое-то время до этого, когда я еще не определился, что делать, и был в тяжелом психологическом состоянии, моя будущая жена спросила меня: чего ты хочешь? И я ответил: тунику. Она сделала из джинсов короткие шорты, а из оставшегося материала сшила мне тунику с одним плечом. И вот в образе этакого греческого парня, в тунике, шортах и сандалиях, я пришел к Роману Виктюку и рассказал, что поступил во ВГИК. Он смерил меня взглядом и спросил: «Это ты так по Тверской шел?» Я говорю: «Да». Тогда он ответил: «Пошли ко мне обратно, такая фигура зря пропадает!» (смеется).

— И что было дальше?
— Я вернулся, стал играть Шевалье в маркизе де Саде. И это была роль, которая перевернула мое сознание. Я понял, что на сцене можно быть тем зверем, которым хотелось быть. Я никогда не считал для себя ценным играть людей. Помню, как в Щепкинском училище, выполняя обычное для актеров задание — «Наблюдение», я полдня ходил за чокнутым человеком, который разговаривал сам с собой и очень ярко жестикулировал. Когда педагоги заявили мне, что сумасшедшие не сценичны, я перешел из Щепкинского в ГИТИС. Потому что до сих пор считаю, что только те, кто сошел с ума, действительно интересны. Дэвид Линч, например, когда его убеждали сходить к психоаналитику, на это непременно отвечал: «Предположим, что меня вылечат… А как я буду снимать кино?»

— Каждый раз, играя одну и ту же роль, вы чувствуете себя по-новому?
— На спектаклях я в первую очередь общаюсь с пришедшими зрителями — зачем мне партнеры, их слова и действия я знаю наизусть (смеется)! А вот незнакомые люди, которых ты больше никогда не увидишь… это не может надоесть. Меня иногда спрашивают: любите ли вы того мужчину, который играет с вами, когда вы находитесь в образе Саломеи? А зачем мне жить в состоянии любви к нему, если я могу сделать гораздо интересней. Я могу внутренне спросить у зрителей: правда, красивый парень? Они отвечают: да. И тогда я, как я и как Саломея, спрашиваю: а хотелось бы его поцеловать? Они отвечают: да. А если он откажется? Тогда убить его, чтоб он никому не достался! — восклицают зрители, и так я и делаю. То есть это разговор Саломеи с существующими здесь и сейчас в зале живыми людьми. Я провоцирую их на любовь и на жестокость.

— Вашей дочке 10. Она уже осознает, кто ее папа?
— Да, она знает, что ее папа актер, и даже ходила на пару-тройку спектаклей.

— И что сказала?
— Ты очень хорошо играешь Саломею. Я спросил: Даша, почему? У тебя взгляд как у настоящей царевны.

— А 35-летний рубеж как был вами пережит?
— Я терпеливо, шаг за шагом шел к 30-летию. Не интересовался собой, не задавал себе много вопросов, просто тренировался и готовился к этому возрасту. В дальнейшем большой разницы от смены цифр не чувствовалось. Мой рубеж был тройка и ноль.

— В чем он заключался?
— Для себя я объяснил это так. В момент моего рождения отцу было 25, примерно в 5 я начал осознанно воспринимать свое окружение. Соответственно, образ мужчины, образ отца начал формироваться для меня именно с этого времени. Может быть, поэтому я и не реагировал на другой свой возраст, в моем представлении мужчине должно было быть за 30.

— Вы во многих интервью говорите об отце…
— И это неудивительно, папа является сильной личностью. К тому же, переняв внутреннюю эстафету деда и прадеда, он привел семью к мощному результату. До этого Бозины жили разрозненно и, в силу своей эмоциональности, частенько разводились. А он действительно сложил четкое понятие, что такое быть вместе. Что такое мы четверо — мама, папа и я с сестрой.

— А вот про маму вы ничего не говорили…
— Дело в том, что расспрашивают о семье меня обычно в контексте творчества. И если отец — это был джаз, классическая музыка и поэзия, то мама была как воздух, разве можно его описать? Люди не говорят о воздухе, они им дышат. Благодаря ей в нашем доме было ежеминутно чисто, красиво и уютно, и в то же время все самые важные решения принимала мама, папа лишь их воплощал. А сила воплощающая настолько более энергична, активна и выразительна, что силу решающую мы зачастую не замечаем. Например, именно мама решила уехать из Киргизии на Север, а папа стартовал и осуществил все это.

— Вы верите, что какие-то наши решения бывают неслучайны?
— Я верю в гармонию, которая выше, совершеннее, точнее нас в мириады раз. Хотя на самом деле мы ей сопротивляемся. Есть потрясающая африканская сказка. В одном из ее сюжетов белое дерево потянуло свои ветви к человеку, отчего тот испугался и убежал. И чем быстрее он бежал, тем легче догоняло его белое дерево. В конце концов оно поместило беглеца внутрь, и оказалось, что в стволе растения находилась больница, которая вылечивала негармоничных и больных страхом людей. После этого дерево сразу их отпускало. Так вот, мне очень понравилась эта формула. Увидев что-то невероятно гармоничное, мы в большинстве случаев хотим убежать, чтобы сберечь свой покореженный мир. И, мне кажется, театр и кино на данный момент должны взять на себя функцию гармонизации общества. Уже достаточно произведений о том, как мы сложно живем.

— А что, на ваш взгляд, действительно так сложно живем?
— Сейчас процветает декаданс, но этим упадком мы все уже скоро наедимся. На мой взгляд, вот-вот должна прийти эпоха возрождения. Сейчас, мне кажется, все мы бежим от белого дерева. Недавно я смотрел по телевизору конкурс красоты, в котором участвовали безумно красивые женщины. А комментатор умудрялся вставлять в свою речь такие реплики: о-хо-хо-хо, да с такой бы и я. Но это же конкурс королев красоты, а не так себе девчонок. Мы все еще не умеем обращаться с красотой и гармонией, мы к ним не привыкли и пока еще хотим принизить и притоптать их к своему уровню. Но я смотрю на это позитивно. Леонардо да Винчи и Микеланджело тоже строили свое искусство среди брошенных куриц.